christina_brant

Сегодня, она, в очередной раз, убедилась насколько плохо знает себя. И она не смогла бы с уверенностью сказать, - в целом или только, в частности. Подобная иллюзия "я себя знаю плюс, минус", наверное нужна, что бы не сойти, как-то вдруг, с ума, так, про между прочем. Мир обязан быть достаточно предсказуем, понятен и объясним, пусть, даже, на почве базовых иллюзий, ибо в противном случае, можно почувствовать себя неожиданно в остром отделении какой-нибудь захудалой клиники, при этом, без волшебного ключа, открывающим все двери и белоснежного доспеха, в виде, халата с криво висящем бейджем, в случае чего, способным идентифицировать твою личность. Месте, где сюрприз может происходить за сюрпризом, при этом, ни под одним из углов зрения, не вписывающемся в рамки твоей реальности, и никакой почвы под ногами. 

Но иногда, я бы, даже, сказала, периодически, базовые иллюзии дают крен, пропуская сквозь себя, тонкую нитевидную трещину, сквозь которую, просматривается ужас неподконтрольности и невесомость подхватывает тебя, грозясь подчиниться силе земного притяжения и мягко выпустить из своих больших, почти неощутимых, рук. И тебе совсем не хочется познавать опыт подобного падения, к тому же, не вполне новый. 

Твое тело гнусно отказывается подчиняться, где-то печет, где-то немеет, колит или сжимает. Мозг в каком-то паническом оцепенении, взирает на поврежденную дамбу в паре метров от себя, и ты стоишь, в полной беспомощности и недоумении от того, что ничего не получается изменить, в растерянной злости на этого, не оправдавшего твои ожидания, Архитектора, и с замершим сердцем, ждешь неизбежного. 

И никакого особого сюрприза не будет, дамба даст течь, чай, не в первый, и уж точно, не в последний раз, но от этого как-то не станет менее ужасно. С каждого последнего раза проходит достаточно времени, что бы подзабыть, да подчистить архивы памяти. 

И, вот, почему-то, теплая, вода начинает тебя обволакивать, добираясь до подбородка, мягко укачивая. И ты постепенно признаешь капитуляцию мозга и хреновую работенку Архитектора. Но жизнь на этом, конечно, не заканчивается, она никогда не заканчивается вокруг тебя. А вокруг тебя много людей и они что-то видят про тебя, что-то думают, чего-то не знают. И тебе страшно, ровно на столько, насколько ты еще способен бояться, учитывая весь масштаб происходящего. А у тебя, по нелепому совпадению, не самый удачный опыт поломанных дамб на глазах у свидетелей. И, по сути, ты некий кусок мяса, без всех своих надстроек и оградительных сооружений, непростительно восприимчивый и несколько одурманенный от редкого для себя состояния, без.

И ты откуда-то знаешь, что вряд ли помрешь, хоть твое воображение и изгаляется в короткометражке на тему летального исхода. И ты, действительно, никуда не деваешься, продолжаешь дышать и, даже, курить, стоя под этим апрельским щедрым солнцем, смотреть по сторонам и ощущать себя мокрым, немного неустойчивым и живым, но не фига, не счастливым. 

А потом, потом побегут дни и ты бросишь собственную команду МЧС на разгребание последствий маленького локального эпизода. Нет, не сразу, конечно, зачем же лишать себя возможности побродить по месту бедствия и поощущать себя непонятно и несколько депрессивно?!? Фотографируя с разных ракурсов и записывая в маленький коричневый блокнот всякую чушь. 

Ну, а дома, она будет пить егермайстер и составлять данный самоотчет, все еще, прибывая в неком недоумении, но уже в некоторой более устойчивой его форме и видеть сны про то, что было, не имея более доступа к непосредственному участию в имевшем место, эпизоде. 

Он бежал... Вся его теперешняя жизнь напоминала бег, и он, пожалуй, и сам не знал, на какую дистанцию. Порой, ему казалось, - на короткою но, все чаще, что на длинную. Единственная стабильность в его сумасшедшие мире - бег! Быстрый, рванный, стримительный, на последнем издыхании, азартный, изнуряющий бег. Он так решил, когда-то давно, или недавно, иногда, он и сам не помнил когда именно, но решил, что так и надо, только так и можно, только так...бежать... Что бы потом остановиться и до не с хочу наслаждаться жизнью, а что бы так и было, ему нужен был бег! В его голове как-то родилась идея, что если сейчас максимально быстро бежать, то потом, все будет, и звезды, и яхта и она, конечно, та самая, единственная. Но, все это будет потом, а сейчас, сейчас нужно бежать и не рассуждать, да, вообщем-то,  и некогда было рассуждать... 

А еще, он думал, что все остальные, его подождут, обязательно и беззаговорчно. Родные, немногие друзья, та самая, которая, единственная. Просто, потому что, а как иначе-то!?! Когда, ты бежишь, обязательно должны быть те, кто будет ждать, и потом, с цветами и шампанским встречать тебя на финишной прямой. Счастливые и ликующие! "Мир, сука, такой! Он, блядь, должен подождать, пока я добегу, вцеплюсь руками, вырву зубами эту чертову победу! А наградой мне будут - звезды на безкрайнем небе, надо мной и той самой единственной, над белой яхтой, где-то у берегов чертовски теплых островов!"

Но, как всегда, было одно гадостное "но", - подождут! Но, подождут ли?!? 

Он оставил их жизни, тех самых, которые родные и любимые, выдал приказ о бессрочном отпуске за свой счет и побежал! Побежал так быстро, что ни осталось времени ни то, что забежать на чашку пакетированного чаю, а, даже, просто, оглянуться. 

Бежал, стремясь обогнать минуты, часы, дни, месяцы, себя самого. И, да хранит его Бог, с его наивной верой в безоговорочное, беззаветное, безусловное... Если бы не она, все могло бы быть несколько сложнее, или не быть вовсе, а так... "Все будет!", стучало в его голове, когда он проглатывал очередной бутерброд, запивая его, обжигающим, дешевым кофе из автомата, ни на секунду не превращая свой бег. "Все будет!", скандировал воспалённый мозг, когда он делал стотысячную затяжку за последнюю неделю. "Все будет!", устало звенело внутри, когда он пытался заснуть, накаченный, в очередной раз, бешенной дозой амфитаминов.  "Все будет, блядь!", кричал он в своей немоте, когда не поднимал трубку на звонок той самой, которая была единственной. "Все будет! Все будет! Все будет!..", речитативом, как молитвой, плевал в очередную, холодную, мартовскую ночь. Головные боли, учащенное сердцебиение, бессонницу - лихо смывал в унитаз, устало тер лоб и рассеянно бурчал себе под нос: "Все будет! Здоровье купим! Война - фигня, главное маневры!"

Та единственная, как на грех, была старше и куда более прозаичнее. Совсем не та, юная, воодушевленная особа, способная питаться божественной амброзией и органично вписываться в интерьер дорогой, белой, долгожданной яхты у берегов чертовски теплых островов.  Временами, в ней просыпалась некоторая субличность, - Блюма Вульфовна, такая себе, циничная, злая тетка, в готичном черном, в шляпке, зонтом тростью, кружевном жабо, камеей у шеи и тонкой сигаретой в длинном, коричневом мундштуке, увенчанном траурно-черной окантовкой. Она периодически, брюзжала что-то там, про базовые иллюзии, ничего безусловное и "блин, я забыла, как ты выглядишь", курила и не гнушаясь крепкого словца, лихо выписывала лингвистические пируэты, достойные девицы, заслужено получившей красный диплом школы злословия, международного образца. Ну, вот, надо ж было, ее так угораздить, влететь на пьедестал той самой, которая единственная. Не задача, однако, не задача! Разные скорости, глаза, мысли, взгляды - разные! Во, как! Красавица и чудовище, почти, как в той сказке, только, наоборот. Он - молодой, воодушевленный, безграничный, она, вообщем-то тоже, не стара, но менее воодушевленна и, по сравнению с ним, чертовски ограничена. Временами, она спрашивала себя: "Как же так???"

Она, конечно, была польщена исключительным статусом единственной, вдыхала пыльный запах его номинальности и, вообщем-то, раз за разом, все ж таки, принимала приглашение в игру с весьма гипотетической концовкой, в виде белой яхты и теплых остовов на фоне бесконечного неба. Порой, игровая графика становилась столь реалистичной, что осознание самого факта наличия игры, утешало мало. Она ставила лимиты на неотвеченные звонки от него, писала душераздирающие письма, а ее рука, вновь и вновь, вспорхнув, замирала над кнопкой "delete", во всевозможных местах их возможного совместного пребывания. И, пожалуй, только ей самой было ведано, какой силы искушение она периодически испытывала, пробуя на вкус это сладкое "delete". Ему было не понять всей глубины подобного желания, всей остроты, недонесенной руки, всей грусти оборванного действия. А ей, - его бега, "подожди, любимая" и про "когда-нибудь".

И он, он продолжал бежать, ничего не замечая вокруг, даже, того, что она давно проиграла этому бегу, безоговорочно и бесповоротно, оставшись где-то, далеко, позади. Сложила оружие, стряхнула жалкие остатки доспехов Блюмы Вульфовны, из, некогда, крепкой и сияющей толерантности и вот, сидела теперь, на ворохе, умирающих дней, которые она провела в его весеннем городе, щурилась от заходящего солнца и медленно, допивала из потертой фляги, мутный напиток из боли, усталости и грусти, тыльной стороной ладони, стирая с губ влажную горечь разочарования. "Отряд не заметил потери бойца", навязчиво крутилось в ее мозгу, снова и снова, как заевшая пластинка на старом проигрывателе, "главное, что бы, не генерала!", подытожила она, криво ухмыляясь и проглатывая колючие, предательские слезы, "а так, говно вопрос, все будет!"

"Или, даже не Бог, а какой-нибудь его зам,

Поднесет тебя к близоруким своим глазам, 

Обнаженным камушком, мертвым шершнем,

И пройлет на тебя дыхание, как бальзам,

Настоящий, Рижский, густой бальзам,

И поздравит тебя с прошедшим:

"С  чем, прошедшим?" 

"Со всем прошедшим!"

Покатает тебя в горсти, поскаблит тебя с уголка,

Кудри слабого чаю, лоб сладкого молока,

Беззащитные, выступающее ключицы.

Скосишь к низу зрачки, плывут себе облака,

Далеко под тобой, покачиваясь слегка,

Больше ничего с тобой не случится.

"Ну, привет! Вот, Бог, а я его генерал

Я тебя придирчиво выбирал, 

И прибрал, со всем твоим барахлишком,

Человеческий, весь в прожилочках, минерал.

Что-то ты глядишь изумленно слишком,

Будто бы ни разу, не умирал"

Вера Полозкова.

Не случилось! Не с нами, не в этой данности, не у нас. Быть может, и не должно было ничего случиться и эта мысль, тоже есть и от этого, грустно, всегда грустно, когда понимаешь, что, возможно, прав. 

Жили, бежали, задевали друг друга, по касательной, на отмашь, нежно, резко, остро, оставляя тепло, холод, синяки, нежность, ссадины... Вчера я заделась, наверное, сама... И теплая боль поднялась до самого горла, нет, не надрывная, кричащая или аффективная, - тихая, медленная, слегка мутная и теплая. Встала у горла, задержалась на пару мгновений, пристально во что-то всматриваясь, провела небрежно гладкими палицами по щекам и в слезные железы, как положено, так, как надо, и немного наружу, совсем немного, скудными, влажными дорожками, так и не добравшимися до подбородка. И ни одного всхлипа, ни одного резкого движения, ни капли спиртного и ни одной умной книжки. Просто... Просто так и бывает, когда, что-то надломившись, зависнув в воздухе, собирается упасть и исчезнуть, захлебнуться временем, закутаться в 42 завтра, раствориться и исчезнуть, не оставив и следа. 

И сожаления, не бьются в истерике у входной двери, и "так не бывает", угрюмо сидит на подъездной дорожке и мрачно вглядывается в "так бывает" напротив себя. А внутри, спокойно и без суеты, распаковывает свои чемоданы "пусто", неспешно извлекая из их недр, пустые рубашки, ботинки и книжки, расставляя у зеркала туалетные принадлежности и одевая на босые ноги, пустые, блеклые тапки. Новый постоялец, или часть новой данности, расписавшись на рессепшене, легко откидывается на деревянном стуле, вдыхая терпкий дым сигареты, крепко зажатой между длинными пальцами правой руки и смотрит, безразлично, со сквозящей во взгляде холодцой, через толстый слой стекла, на последние всполохи, умирающего сегодня. 

На столе, в углу, старая печатная машинка, бережно закутанная в многодневный слой седой пыли, немым свидетелем напоминает о жалких остатках сегодня. 

Завтра, он достанет из серого, грязного саквояжа, пачку белой бумаги и начнет писать, мягко вдавливая клавиши в прозрачную чернильную ленту и белые, пустые страницы будут вылетать из рта зубастой груды железа и, с тихим касанием, падать в небрежную стопку у его ног. Сломанные настенные часы, застывшие на 01:15, одиноким зрителем, будут смотреть на развернувшийся спектакль, написанный, как будто плохим режиссером, так и не получившим Оскар, за всю свою длинную и нелепую жизнь.

Невзрачная уборщица, женщина, лет тридцати пяти, будет приходить каждый третий день, с выцветшим лицом и в грязном фартуке, небрежно двигать руками, как будто что-то убирать, но от ее приходов, пыли не станет меньше, чистоты больше, а грязные разводы на оконном стекле, и дальше будут прочерчивать его гладь, так и не побеспокоенные в своем непорочном зачатии. 

Иногда, он будет подходить к зеркалу, в грубой, потертой деревяной раме, жалкой пародии на мебель XIX века, смотреть в него, и видеть мутное, слегка размазанное, отражение окна, поднятые жалюзи, подоконник с облупленной краской, кода-то, видимо, ярко синей, переполненную пепельницу, край незастеленной кровати, нелепо торчащие из под нее, носки черных ботинок. В отражение зеркала не будет только его самого, и это могло бы стать интересным или, хотя бы, забавным, если бы ему было до всего этого дело, а так... Шум льющейся воды из ржавого крана, пропорет вязкую тишину, в раковину, с глухим стуком, упадет кусок бледно-желтого мыла, а полотенце, криво висящее тут же, на крючке, вспорхнет вверх и в, очередной раз, использованным, неуклюжей кучей свалится на грязные доски пола. 

В граненный стакан, коричневой струей, расплескается дешевый коньяк. Он, задев ногой ворох бумаги у стола с умолкшей машинкой, нескладно наклонится, подберет пару листков, и, с безразличным видом, опустится на стул возле стены с блеклыми обоями.  Чиркнет спичка, в воздухе запахнет едким дымом табака, поднеся к глазам страницы, он начнет их просматривать, делая глубокие затяжки и периодически, сотрясаясь от беззвучных приступов дранного кашля. Листы будут абсолютно белыми, смущающими своей белизной потрепанное убранство необжитой комнаты, слегка измятыми и в некоторых местах, надорванными. Он будет в них всматриваться и что-то там видеть, бормотать про себя и проглатывать написанное, запивая его крепким коньяком. Его лицо, порой, будет кривиться в некотором подобии ухмылки удовольствия, грубые морщины становиться резче, взгляд острее, пепел, надломившись, беззвучно упадет на штанину, он машинально разотрет его рукой, и, сделав глубокий вдох умирающей сигареты, отбросит свои чтения и в два шага окажется на мятых простынях скрипучей кровати, натянет серое одеяло до подбородка и, лихо свалится в пещеру сна, под аккомпанемент дробного звука капель, из ржавого крана, на глазах немого свидетеля, с циферблатом, умершем на 01:15, с легким привкусом сырости от его нового, как всегда, временного, пристанища. 

И на следующее утро, как и на послеследующее, он будет вставать  без будильника, криво потягиваться и тупо сверлить сонным взглядом серый потолок с облезшей побелкой в центре больших рыжих пятен от прошлых затоплений. Холодными пальцами застегивать пуговицы рубашки, окунать лицо в холодную воду из под ржавого крана и пить, большими, рваными глотками, остывший, горький кофе, вместо завтрака, извлекая из помятой пачки первую сигарету, наступившего сегодня. И снова писать, бесцеремонно вырывая из объятий сна, клавиши старой пишущей громадины. Листки на полу будут только приумножаться в своем неуемном количестве, все такие же, белые, шелестящие своей безмерной пустотой. Металлическая пепельница, стоящая по правую руку, будет неустанно, раз за разом, пополняться скрюченными окурками, и будучи не в состоянии вместить в себя все без остатка, переполняться и сбрасывать с себя излишки трупов на засохший след, выплеснувшегося, парой часов раньше, кофе. Воздух в комнате, пропитанный табаком, алкоголем и затхлой сыростью, нанизанный на косые лучи грязного электрического света от единственной потолочной лампы без абажура, станет привычным и неотъемлемым компонентом ежедневного меню. И только, редкие сквозняки, прорывающиеся сквозь хлипкие кардоны оконных рам, будут нарушать общий пейзаж застылости, заскорузлости и подвешенности. 

Ни телефонов, ни радио, ни других, способных издать хоть какой-либо звук, в этом месте. Ни одного проветривания, влажной уборки или свежей утренней газеты. 

Этим вечером, дописав очередную страницу своего пустого романа, он услало подернет плечами, по пути в ванную, случайно заденет чашку из под утреннего кофе, машинально наступит на осколки и двинется дальше, оставляя за собой длинный грязный кофейный след. Его тонкие пальцы откроют кран и, на какое-то время, у него появится компаньон, в виде, неровной, слегка теплой струи водопроводной воды.

Двадцатью минутами позже, на холодный цементный пол ванной, бесформенной кучей, упадет одежда, раздастся всплеск и его худосочное тело неуклюже опустится в воду. Он будет лежать в этой, так и не нагревшейся ванне, ковырять пальцем правой ноги выбоину на ее чугунной, поцарапанной стенке и время от времени, заливать в себя бесконечные порции дешевого спиртного. В перерыве, между этими двумя занятиями, он бросит случайный взгляд на стену напротив себя, обнаружит потертые, грязные плитки и по рассекающей их, паутине трещин, попытается прочесть судьбу этой обычной комнаты, видавшей не один десяток человеческих тел. "Подходящая сцена для нелепого суицида, в какой-нибудь пошлой драмме", пронесется у него в голове, "Слишком! Слишком пошло!", подытожит со скрипом мозг и скривившись, сделав последний большой глоток, он резко выберется из ванны, наступит на одежду на полу, и, не оборачиваясь,  проследует в спальню, оставляя за собой следы мокрых ног. Завернувшись в холодное, колючее одеяло, он будет курить и застылым взглядом всматриваться в статичный пейзаж за окном. "Скоро!", подумает он, и ледяное дыхание умирающего февраля коснется его мокрых, спутанных волос, "Уже совсем скоро!" выдохнет он вместе с белым, сигаретным дымом. 

Сегодня он вновь заснет на мятых простынях, под жалким весом влажного одеяла, вдыхая запах сырости и слушая скрипучие завывания февральского ветра.

Его сорок второе утро, начнется, как и все предыдущие, с плохо заваренного, горького кофе и сигареты из помятой пачки на подоконнике. После чего, он, вновь потревожит своим бесцеремонным вторжением, старую печатную машинку, наберет пару листов, пробежит глазами последние строки и, захлебываясь от грудного кашля, неловко затушит очередную сигарету о край письменного стола. "Пора!", прозвучит в голове, едва уловимо доносясь сквозь приступы кашля, "Пора!". 

Он опустится на колени и начнет неуклюже собирать белые страницы пустого романа, покрывшие добрую половину поверхности грязного пола комнаты. Тяжело дыша и немного покачиваясь, он перетянет куском грубой серой веревки, внушительного вида, потрепанную пачку бумаги, запихнет ее в пыльный чемодан и оттолкнув его ногой, безвольно откинется на кровать. Последний, прощальный взгляд на потолок, своеобразное небо, облезающее и в рыжих пятнах, провисевшее над ним, все эти последние, тысячу часов его жизни, в последних вздохах, умирающего февраля. 

Еще, минут пятнадцать займут небрежные сборы нехитрых пожиток в поношенного вида, дорожную сумку, цвета мертвой листвы осени. Растянутый серый свитер грубой вязки, вытертые джинсы, с заплаткой под левым коленом, стоптанные ботинки, черное, никогда не знающее химчистки, пальто, 70% шерсти, 30% полиэстера, нелепого вида, помятая, фетровая шляпа, надвинутая на лоб, две сумки и сигарета, зажатая между тонких губ. Ни разу не обернувшись, преодолев 54 лестничные ступеньки, он помедлит на рессепшене, ровно столько, сколько потребуется для того, что бы выронить из зажатой ладони не большой, чуть подернутый легкой ржавчиной, ключ от комнаты, с прикрученным к нему обрывком металлической поволоки, номером, 42, и большими, размашистыми шагами покинет холл отеля. Слушая протяжный скрип петель, закрывающейся за ним входной двери, уронит сумки в грязную слякоть под ногами, зажжет сигарету, глубоко вдохнет опаляющие струи никотина, и спустя три затяжки, захлебнувшиеся в рванном кашле, зябко кутаясь в ветхое пальто, чуть покачивающейся походкой, двинется в маячащий на горизонте, слякотный март, унося с собой запах затхлой сырости, привкус горького кофе и пустую рукопись пустого романа.

Ближе к полудню, уборщица с невзрачным лицом и в грязном фартуке, отопрет 42-ой, шаркающей походкой пройдется по комнате, собирая по пути мутные бутылки из под коньяка и стряхивая, шершавыми пальцами, содержимое пепельниц в большой синий мусорный пакет. Возле окна остановится, близоруко сощурится, и вытащит из-под кровати белый листок, безразлично повертит его в руках и, ничего не обнаружив, сунет его в пакет к окуркам. С грохотом захлопнет дверь, пару секунд повозится с замком и неспешно отсчитает 54 ступеньки, так и не раскрыв, никому не нужную тайну безликого постояльца, пропитанную дымом множества сигарет, парами спиртного и холодом остывающего февраля...

 «О, расскажите, как Вы меня любили,

Забальзамируйте мне душу, пусть сполна,

Сегодня льётся дождь безжизненной пустыне

И рассветает в небе желтая луна…»

С. Я. Сурганова

            Заплаканные свечи в серебряных, фамильных канделябрах, в безмолвной покорности роняли слёзы в преддверии скорой кончины, тяжёлые портьеры, цвета бордо, немыми стражами застыли у своих окон, гордые профили и анфасы, величественно взирали со старинных полотен, искусно, огранённых в рамы, массивного дерева, звук, соприкасающихся бокалов, хрустальным звоном осыпался на паркет, а робкие аккорды Венского вальса крепли, постепенно вступая в права хозяина бала.

            Зал сверкал, бурлил, переливался, блестящие кавалеры, обворожительные дамы, шуршание юбок, хлопанье вееров, перестук каблуков.

            Их первое знакомство произошло относительно не давно, они и раньше встречались на светских раутах, в Александрийском парке, на музыкальных вечерах мадам Бенкендорф, однако встречи эти были мимолётны, приветственные кивки смазаны, разговоры поверхностны, и, тем не менее, впечатления друг о друге весьма прияты, желание продолжить знакомство, почти окрепшее, вот, только, решимость, пока, фрагментальна.

            Он – высокий, подтянутый брюнет, с волосами, слегка посеребрёнными сединой, сдержанной мимикой, но обнадёживающим взглядом и глубокомысленными, как визитная карточка, рассуждениями о смысле жизни. Граф Ольшанский! Его супруга с малолетним отпрыском проживали в их родовом имении под Екатеринбургом. А сам граф, вынужден был скучать здесь, в отблесках, умирающих свечей.

            Она – миниатюрная блондинка, бальзаковского возраста, с изысканными манерами, располагающей улыбкой и прекрасным умением поддержать глубокомысленный разговор. Графиня Манулина, благодарная дочь, примерная супруга, намеревающаяся в будущем, стать образцовой матерью.

            И, здесь начинается интрига, ещё одна она – невысокая шатенка, с независимой манерой держаться, отсутствием склонности к откровениям о себе, и, просто таки, обожающая те самые, глубокомысленные рассуждения. Графиня Орловская – дама, уверенно приближающаяся к отметке среднего возраста, не замужняя, но со скандальным бракоразводным процессом за изящной, прямой спиной.

            Что же могло объединять этих, без всяких сомнений, интересных и достойных людей, представителей аристократической элиты Петербурга? Автор с удовольствием предался бы эротическим, фантазийным вариациям на тему аргентинского танго втроём - огненно-красном цвете, распарывающем глубокий бархат ночи, багровым вспышкам, огибающих чёрно-красный танец страсти, розе, стиснутой в зубах, капельке крови, распускающейся на мягкой, влажной губе, острых каблуках, вонзающихся в паркет, запахе, разгорячённых тел, ощущению жара от огня сквозь кожу, к самому сердцу и вовнутрь, отношениях, не на жизнь, а на смерть… Н-да, однако, к глубочайшему сожалению автора, именно в этом месте интрига и заканчивалась, поскольку, вышеописанная картина не имела ничего общего с существовавшей реальностью, а, если что-то и могло бы быть, то, пожалуй, исключительная полярность двух, представленных картин.

            А в имевшейся реальности, в отношениях графа и графинь отнюдь не было ничего компрометирующего, или, хотя бы, щекочущего воображение. Каждый из них был по своему блестящ, по своему сдержан и, по своему, не без камня за пазухой.  Их разговоры всегда отличались высокой интеллектуальностью, манеры изысканностью, отношение к друг другу излишней вежливостью, итого, 33 фуэте, 33 реверанса: «Ах, графиня, Вы уронили платок», «Ну, что Вы, граф, это так благородно с Вашей стороны, его поднять», взмахи ресниц, колыхание вееров: «Милые дамы, Вы сегодня выглядите в высшей степени обворожительно», «Ах, граф, Вы, как всегда, самый галантный мужчина на этом балу», звон, соприкасающихся бокалов, лёгкий шлейф французских духов, внимательный, чуть поддёрнутый поволокой, взгляд через монокль: «Милый граф, как Вам вчерашняя постановка в большом театре?», «О! Ну, что ж, весьма и весьма не дурна»… Их скулы не уставали от бесконечных улыбок, корсеты не доводили до обмороков, прямые спины не сгибались, а пальцы, казалось, навечно застыли у лиц, сжимая, роскошные, венецианские маски. Иногда, рука могла дрогнуть, маска покачнуться, дыханье замереть, прохладное дуновение сентября, едва заметно коснуться виска, мгновенье, другое…и бал продолжался.

            Был ли у этих троих интерес узнать, что же за маской, за маской другого, за своей собственной? Кто там? Был ли у них шанс? Может, им, просто не хватило времени? Однако, похоже, подобный интерес был обречён на участь риторического.

            Резкий порыв осеннего ветра распахнул окно, одним, резким движением, преодолев подоконник, ворвался внутрь, срывая тяжёлые портьеры и гордо шествуя по бордовому бархату… Свечи, в испуге, замирали и гасли, словно, по волшебству, пронзительный звук, бьющегося хрусталя доживал свою короткую жизнь на паркете, фортепиано вздрогнуло, разразившись возмущённым до бемоль, и замерло в испуге от собственного безрассудства. Ветер принёс с собой охапки листьев, мягких, влажных от недавнего дождя, и холодных после недавней кончины, ветер и его свита творили контемп, кружась в воздухе в безумном вихре разрушений, сорванные картины, разбитые вазы, опрокинутая мебель, умирающие в тысячах осколках, роскошные люстры, листья своими телами, погребли роскошь, отживающей аристократии, беспощадно убив последний вздох, гаснувших свечей. Революция 17-го, окончательно и бесповоротно правила историю великой страны!

            Да, большие события развернулись тогда, земля, казалось, разверзлась, страна сошла с ума, и это никак, не могло оставить в стороне наших героев. Жизнь дала резкий крен, разведя их дороги в разные стороны. О судьбе графа Ольшанского и графини Манулиной история умалчивает. А, вот, про жизненный путь графини Орловской, автору известно чуть больше. Графини удалось вовремя эмигрировать в США, так что, более всего, пострадали её гордость, имения в Подмосковье, в Тульского губернии, особняк в Петербурге, ну, и, конечно, её новая шляпка, настоящее произведение искусства, привезенная из Италии, и, так неудачно забранная, в качестве дани Нептуну, во время сильного шторма у берегов залива Св. Лаврентия.

            Достигнув земли «обетованной», графиня приобрела не большой, но достойный особнячок, с видом на Атлантический океан, в живописном Фейетвилле и, неожиданно, даже, для себя, отказавшись от поддержки русской аристократической диаспоры, погрузилась в одинокое, сакральное созерцание водных просторов…Однако, графиня Орловская не была бы Орловской, если бы предпочла скоротать свой век одна, сидя в кресле качалке викторианской эпохи, на терасске, увитой плющом, у ног, раскинувшегося перед ней океана, напевая себе под нос мотив венского вальса, и держа на коленях недовязанную салфетку, предназначенную для секретера красного дерева, в её личной опочивальне, персиковой комнате.

            Порох в пороховницах, всё ж таки, имелся, не страшно, что весьма отсыревший, время сушит! Посему, в начале 20-х гг. XX-го столетия, морозным, январским утром, графиню можно было застать за нехитрым занятием, упаковыванием саквояжа. Бережно убрав остатки былой роскоши петербуржской жизни подальше, в гардероб, и любовно, на прощание, дотронувшись до роскошного синего бального платья, графиня, шмыгнув носом и не медля более не секунды, с королевской осанкой, уверенной походкой, быстрым шагом сбежала по ступеням дома и, не оглядываясь более ни разу, направилась к ожидающему её экипажу.

            Милый, уютный особнячок, с недовязанной салфеткой, так и оставшейся одиноко лежать на кресле качалке, остался далеко позади, а графиня уже стояла на перроне шумного и завораживающего города, родине Э.Хемингуэя, - Чикаго! С ней была её гордость, новое имя, не привлекающее к себе особого внимания, Мери Энн, крепкое намерение начать новую жизнь, и большая партия виски, приобретённая на деньги, вырученные от продажи фамильных бриллиантов. И всё было бы, совсем хорошо, если бы не этот злосчастный сухой закон, так неожиданно и безжалостно, спутавший графини её карты в новой партии жизни в покер. По итогу, графиня имела партию отменнейшего виски, с невозможностью его реализовать легальным путём, мигрень, не проходившую, вот, уже, как пять дней к ряду и присквернейшее настроение в придачу. И неизвестно, что бы стало с графиней, если бы не случайное знакомство, приведшее её в компанию трёх очаровательных дам, объединённых, ну, скажем так, не совсем честными интересами. Эти дамы были в чём- то похожи на графиню, они так же, как и она не желали прозябать на затворках жизни, в то время, пока вершилась история, посему рискнули сделать ставку на нелегальный бизнес, связанный с закупками и реализацией алкоголя.

            О, эта была разношёрстная компания, теперь уже, четырёх, крокодилиц. Отличие сего, исключительно, женского общества от петербуржского, на первый взгляд, было разительным. Однако, при более детальном рассмотрении, можно было уловить и некоторые сходства. Да, веера, корсеты, монокли и излишняя чопорность ушли в прошлое в сопровождении умирающей, осенней листвы под звуки Венского вальса, однако, их место с достоинством заняли замысловатые береты, более свободные силуэты, длинные мундштуки, брюки «первые ласточки» «сумасшедших двадцатых».

            Реверансы, фуэте всё же, сохранились, претерпев значительные изменения и заимев лёгкий налёт некоторой брутальности. Дамы более не выглядели излишне нежными, не хлопались в обмороки по каждому удобному случаю, не нуждались в нюхательных солях и бесконечных комплементах, отказались от корсетов, стали более толерантными к не безупречности собственной репутации. Внешне, это были четыре достаточно сильных, уверенных в себе женщины, коим на всех вместе, по возрасту, приходилось никак не меньше лет 107, тем не менее, по отдельности, они очень, даже, неплохо сохранились. Каждая из них имела свой шкаф, свои скелеты, спрятанные от посторонних глаз, от своих собственных, претензии на успешность и надежды на блестящее будущее, при этом, все они были объединены общими интересами, несколько криминального характера. Кто-то из них знал кого-то раньше, кто-то видел мельком, для кого-то кто-то был новым лицом.

            В частности и в целом, получился не плохой такой себе террариум с достаточно комфортными показателями температуры и влажности.

            Их первые встречи, как в прочем и все последующие, проходили на территории новоиспечённой Мери Энн, так удачно предложившей для тайных, женских встреч своё гостеприимство в новом, куда более скромном, чем в прошлой жизни, но всё же, весьма милом особнячке в историческом центре города, Луп. Эти встречи напоминали мох, скользящий вдоль щеки, мягкий, бархатистый, прохладный, с одной стороны, и, таящий в себе множество, вполне возможно, опасных неожиданностей, с другой. Приветственные кивки, объятия, может быть чуть более, чем того требовала ситуация, затянувшийся смех. Посредством чего могло происходить их первое знакомство в гостиной, синих тонов, с витиеватыми узорами на стенах? Ну, конечно, посредством сладенько-приторных улыбок, недосказанных мыслей, демонстрации собственных успехов, скромного молчания и «мне это, пока, не нужно» в канве поднятой темы нелегального бизнеса.

            Гвен, выглядела волчицей с претензией на будущую матёрость; Стефании, с самого начала, говорила о собственной непричастности и исключительно, первых шагах в новом для неё ремесле; Кетрин, дольше всех бывшая в данном бизнесе, но, так и не обзавёдшаяся матёростью, скромно тупила взор, под аккомпанемент собственных же «охов», «ахов» и вздохов, и собственно, Мэри, кто-то там в овечье шкуре, как истинная русская опальная графиня, особо не высовывавшаяся на передовую, но вместе с тем, оказавшаяся неспособной удержаться от интеллектуального поблёскивания, такая себе бандитка в засаде, в траурной шляпке, чуть сдвинутой набок, с моноклем, скромной данью в память о графе Ольшанском, в правой руке, и риторическими, хитроумными репликами, сдобренными, для большей реалистичности образа, глуповато-широкой улыбочкой.

            Ну, и, конечно, был ковёр, большой, роскошный, можно, даже, сказать породистый, персидский и под ним, была не только пыль, натоптанная четырьмя парами изящных ножек, но и залежи, так сказать, «подковёрных» отложений, как добротная заначка, ждущих более лучших, располагающих к себе, времён.

            Много времени ушло на присмотреться, пообжиться, приноровиться, как и в самой теме нелегального бизнеса, в отношениях данных милых дам, также имелось немало не легализованных моментов, и множество раскудрявых фантазий про тех, кто сидел напротив, про истинные мотивы, настоящие намерения, скрытые способности, количество скелетов в шкафу, тайные желания, не проявленные потребности, что собственно, за частую и диктовало климатические условия, с их изменениями, в общей атмосфере террариума. Главный, сакраментальный вопрос, так похожий на риторическое изречение, «Доверять, или не доверять?!?», незримым молотом висел в воздухе и гильотина ужаса, хищно скалилась, цепко, всматриваясь в нуждающихся, а вкрадчивый хор голосов в голове, в лицах разыгрывал, предполагаемые представления, неспешно толкая дрезину с несчастным пассажиром, по железнодорожным рельсам, по пути с конечным пунктом прибытия под названием «близость». Движение было не ровномерным, иногда, скачкообразным, направление пути следования могло резко измениться, временами и вовсе, замереть, чтобы, переждав какое-то время, вновь продолжить свой путь.

Исходя из не хитрой поговорки «Хочешь жить, умей вертеться», наши дамы, со временем начали рисковать, меняя свои первоначальные, ладно сколоченные образы. У каждой имелись свои партии алкоголя, требующие в то или иное время, срочной реализации, что, собственно говоря, и обуславливало, не в последнюю очередь, смелые выходы на риск, переоценку цен на собственную безопасность, затронутые темы и хитроумные экибаны из эмоций. Роскошные фантазии наших героинь, по не многу начали рождаться, некоторые в срок, однако, всё чаще, переношенные и, поскольку, даром провиденья, никто из дам не страдал, сама суть домыслов, как правило, не имела ничего общего с реальностью, и они лопались, как красивые, переливающиеся на солнце, мыльные пузыри, оставляя на губах, соленоватый привкус мыла и недоумённо-растерянное выражения лиц у своих обладательниц.

Депозитные вклады, со временем, начали приносить свои девиденты, риск окупаться, что, в свою очередь, не могло не благотворно сказаться на отношениях самих дам. Растопив, наконец-то камин и уютно развалившись на удобных креслах, выдохнув напряжение и чуть ослабив подвязки чулков, дамы, наконец, могли признаваться в собственных злодеяниях, неудачах и тайных желаниях, с кряхтящим скрипом приоткрывать дверцы своих шкафов, и неуверенно демонстрировать остальным, фаланги пальцев, ребра и глазные впадины их милых постояльцев и, как это ни странно, никто не падал в обморок, не выбегал в другую комнату, а наоборот, внимательно разглядывал, участливо интересовался и сочувственно кивал, утопив в ладонях маленькие фарфоровые чашки с ароматным китайским чаем. Мышцы становились подвижней, мимика живей, улыбки искренней, раздражение более явным, обида, злость, боль, ярость, радость, восхищение и зависть куда более ощутимыми, вполне различимыми и очень, даже, доходчивыми.

Таким образом, жизнь стала писать натюрморты и пейзажи не только вокруг этой четвёрки, но и между ними. У каждой, в наличии имелась своя палитра, наборы масленых красок и кисти различной толщины, они не делали набросков, не имели другого холста, всё, что они делали, шло сразу начисто, и, вот, руки с изящными пальцами, затянутыми в перчатки и нет, в кольцах, браслетах, или полностью обнажённые, обрамлённые в нежные кружева, холодный шёлк, строгую шерсть взмывали в воздух с тем, что бы в начале не смело, едва различимо, трогательно, робко, неловко, не к месту, или жёстко, агрессивно, стыдливо, яростно коснуться девственно чистого полотна на мольберте, что бы затем, то затаиваясь в тени, то гордо вступая в свет рампы, вносить всё больше и больше цвета, экспериментировать с линиями, делать фигуры более объёмными, переход света-тени более решительным, своё место для жизни более основательным. Процесс растягивался во времени, доедая уже добрых, почти 1,5 года и имея место быть прямо сейчас. Когда-нибудь, эти милые дамы закончат своё творение, где-нибудь посередине отрезка с протяжённостью в там и тогда, в нижнем правом углу, четыре руки выведут четыре женских имени и маленькими, аккуратными буквами чуть ниже, напишут название, такое простое и ёмкое одновременно, например, «Жизнь».

10.11.2010г.

P. S. Вышеприведённое эссе охватывает период жития в тройке и, в последующем, в четвёрке.

           Они такие разные… Он – высокий, сероглазый, со светлыми волосами, она – низкая, черноглазая, с тёмными, они живут в разных городах, он человек творчества, она, в чём-то тоже, но у них такое разное, это творчество… Он не ест сладкое, она его, просто, обожает, он пишет стихи, ей с трудом удаётся, даже, четверостишье, он амбициозен, она только недавно начала что-то понимать про свои амбиции, он умеет играть на разных музыкальных инструментах, она – с трудом может наиграть простой мотив одной рукой на пианино, он хочет Оскар, не больше и не меньше, она не всегда понимает, что хочет, вообще, он безответственен, она всегда старается выполнять свои обещания, она всегда отвечает на его письма, он – не всегда, он любит острую пищу, зелёный чай и пыль на подоконниках, она ненавидит острое, любит чёрный и её раздражает пыль, он относительно недавно разменял свои 30, она готовится разменять свои 40… Они так похожи… Он любит её город, а она влюблена в его город, они любят кофе, спагетти и виноград, гулять вместе, смотреть старые фото, и засыпать под свет настольной лампы. Они не любят расстояние, ограничения и когда влазят перед ними вне очереди. Они редко видятся, но знают друг друга уже 8 лет. У них есть общее прошлое, время, когда они вписали в книги своих жизней имена друг друга и дальше, время от времени пополняли друг другом свои не хитрые повествования, на белоснежных страницах. Они терялись, выпадали, путались, сегодня они встретились в первый раз за продолжительное время. Он – в модных шмотках, она – чёрно-белом, под горло, они улыбнулись, увидев друг друга… Она позабыла, какой он высокий, он смотрел на неё с верху в низ, крепко прижав к себе, а она думала «мне ни за что не дотянуться до его плечей». И как будто бы не было всего этого времени под названием «потерялись», и как будто бы, расстались они только вчера…но, на самом деле, конечно, не вчера, и это тоже ощущалось, странным образом соседствуя с этим «как будто бы не было». Он протянул ей руку и она, не задумываясь, вложила в неё свою ладонь и… и завертелось, закружилось… Она всегда чувствовала себя с ним, как в водовороте, в водовороте событий, чувств, действий… Они пили кофе, куда-то бежали, где-то останавливались, молчали, слушали, говорили, пели, смеялись, обижались, кричали, стояли в очередях, показывали, курили, платили, роняли, обнимались, вспоминали, удивляли, удивлялись, злились, ехали, смотрели, замерзали, согревались, восхищались, уставали, оборачивались, сидели, рассматривали, спрашивали, не понимали, не помнили, не дослушивали, знали наперёд, перебивали друг друга, смущались, ели, замирали, злились, настораживались, матерились, смотрели в небо, считали, читали стихи, они целовались в маршрутках, кафе, в проёме окна, на рынке, в метро, идя вдоль дороги, в подземном переходе, на перекрёстках, в очередях, магазинах, они ругались так громко, что проходящие мимо люди останавливались, оборачивались, всматривались, но они не замечали, не видели, не обращали внимания, смотрели друг другу в глаза, серые сверху вниз и чёрные снизу вверх и ругались, он мог грубо схватить её за руку, талию, шею, она вскрикивала, возмущалась, и каждый раз потом смеялась, её никто так не хватал в её другой жизни, вне того момента, что был там и тогда между ними, её никто не тягал за руку, как маленького ребёнка, отрывая от бесконечных просмотров тряпок на вешалках, никто не водил куда попало, что бы она не знала конечный пункт назначения заранее, никто не играл ей колыбельную и «Солнышко моё» на электрогитаре… Его никто давно не посылал так часто на хуй, никто не смеялся над его выбором одежды, никто давно так много не смеялся над ним, никто давно не держал его голову на коленях и не гладил по волосам, он – здоровенная детина, под два метра ростом на её маленьких коленях, с закрытыми глазами и «Зимовье Зверей» из динамиков, возможно, он давно так не доверял никому, как ей, там и тогда, а она ему. Ему было наплевать на её статус из другой её жизни, на её недостатки, на того, с кем она спала, ей была безразлична его популярность, люди, изображённые в его фотоальбоме и то, с кем спал он, ему было не всё равно когда она плакала, хотела пить или злилась, для неё имело значение, когда он просил о помощи, обнимал её или пел очередную песню, не сводя с неё своих больших, серых глаз. Они не любили друг друга за длинные гудки в телефонной трубке, за необходимость прервать общение в skype, за разные музыкальные пристрастия, за «потерялись», они любили за принимающий взгляд, тёплые объятия, поцелуи на ветру, разность в росте, за то, что «нашлись», любили вопреки разным городам, молчанию, непониманию, пропаданию, смеху в неподходящий момент, сжимающемуся горлу от обиды, большой усталости в конце длинного дня, любили за отсутствие общего длительного настоящего, за то, что у них не было общей семьи, любили, просто, потому что знали, что где-то есть такая, вот, она, такой, вот, он, которые иногда, редко виделись и становились, просто, ими. Они помнили их общее прошлое, чувствовали настоящее и ничего не знали о будущем. Они, просто могли быть и были, часто по рознь, но иногда, всё же, вместе и они ценили эту нестабильность, мимолётность, возможность быть, без долгих и никому не нужных ковыряний в «почему», «зачем» и «как». Они любили друг друга.

Им удавалось не становиться друг для друга тяжеловесными, неподъемными глыбами, атмосфера вокруг них, никогда не сгущалась на столько, что бы её можно было разрезать ножом, необходимость строгого соответствия ожиданиям друг друга не только не знала их в лицо, но и по слухам, разочарование не заглядывало к ним на огонёк, зато грусть иногда забегала на чашку чёрного или зелёного чая, поскольку ей, вообщем-то было всё равно, какой пить, понятия «должен(-на)», «обязан (-на)» не приживались и вынуждены были оставлять их негостеприимный дом в поисках другого счастья, изреченья «никогда», «конец», «всё» никогда не опаляли их уст, разве что, могли лёгким касанием задеть, обгоняющие друг друга мысли, сомнения были не частым гостем у них, большее на что они могли бы рассчитывать – пара стаканчиков холодного гранатового сока, обильно сдобренного кубиками льда, ненависть застревала в персональных болотах на подъездной дороге, зато ярость всегда могла рассчитывать на хороший кусок жаренной курицы и тарелку спагетти приправленную соусом Tabasco, неестественность и принужденность бросали голодные, жадные взгляды на дым, вырывающийся из трубы их дома, при этом спонтанность, запахом ароматических палочек, часто разгуливала по их комнатам, у нежности было своё личное, уютное кресло возле камина, она любила долгими, промозглыми вечерами наслаждаться языками пламени в их камине, недоверие иногда отправляло им скупые письма, но их никогда не читали в захлёб, как и не оставляли на память, мадам доверие была всегда приятным дополнением к их скромной компании, у неё, даже, имелась своя кровать в гостевой комнате, своя зубная щётка и своя чашка с утёнком на боку. Иногда он и она расходились по разным комнатам и они не виделись месяцами, годами и дом, всё это время, как-то жил без них, или замирал, или ждал, но встретившись, они замечали некоторые изменения, но не находили обветшалости, забытости, следов нежилого. И тогда, растапливался камин, разливался чай по фарфоровым чашкам, зажигались ароматические палочки, в духовке, потрескивая, жарилась курица, часть пыльных писем отправлялась в огонь, Tabasco горделиво возвышался на столе, на всякий случай, вдруг захочется, нежданные гости выставлялись за дверь, без каких-либо угрызений совести, дым валил из трубы, в гостевой комнате скрипела кровать, неохотно отпуская своего хозяина вниз, к столу, цветы на окнах приглушали свет, пытающийся пробраться сквозь толстый слой стекла, обильно омываемый холодным дождём, люстра на потолке, довольно позвякивала своими висюльками, куча звуков, шагов, движений оживляли, царящую достели тишину, он в джинсах, с гитарой облокотившись на стену, что-то наигрывал, бурча себе под нос какой-то незатейливый мотив, она с чашкой горячего чая, в мохнатых, белых тапках, они на подоконнике, в проёме окна, за окном осень, она делает первый глоток, он задевает струну и плавно, по касательной погружается в её взгляд. Их сейчас объединяет так много: один подоконник, дыхание и взгляд в друг друга. Им больше ничего не нужно, они уже короли, короли своей вселенной, уютно разместившейся в маленьком домике, где-то посередине времени с протяжённостью в «здесь и сейчас»…

Они стояли в подземном переходе, у входа в метро, он курил и говорил, что опаздывает на репетицию, она курила и отвечала, что ей тоже пора, она спросила: «Через сколько лет, мы увидимся снова?», он: «Мы увидимся завтра», она: «Угу, наверное…», он: «Отставить разговорчики в строю!», он довёл её до турникета, они целовались, спешащие по своим делам люди, задевали их сумками и локтями, шум голосов почти перекрыл их тихие «Пока!» Их время там и тогда оборвал резкий звук стремительно приближающегося поезда. Через мгновенье, её поглотил улей под землёй, его над землёй и началось их другое время.

        Артём, 16 лет. Длительность терапии 64 сессии, в течении 4 госпитализаций в дневной стационар с интервалом около 6 месяцев. Терапия продолжается.

      Обратилась  в клинику мама (38 лет) с запросом на занятия с психологом. Диагноз мальчика Синдром Аспергера выставлен с девяти лет, до этого, с пяти лет – задержка психического развития, с семи лет – гиперкинетическое расстройство поведения. Артём наблюдается в Областной психо-неврологической больнице.

      Из  семейной истории, рассказанной мамой Артёма. Артём - единственный ребенок в семье, проживает с матерью и отцом. С 10-ти лет находится на индивидуальном обучении. Ребёнок желанный. Наследственность психическими заболеваниями не отягощена, хронических заболеваний ни у кого в семье не отмечено. Переезды, смерти близких, кражи, аварии и другие семейные стрессы не указаны. Имеются бабушка, и дедушка со стороны матери, двоюродных сиблингов нет. Друзей у Дениса также нет, хотя, как отметила мама, он легче сходится с детьми намного младше себя по возрасту.

      Единственный доход семьи составляет заработок её мужа. Сама она, по образованию медсестра, работала по профессии вплоть до рождения ребёнка. Впоследствии, была вынуждена сосредоточиться только на воспитании сына. Можно сказать, жила диагнозом Артёма, много читала про синдром Аспергера, занималась поисками всевозможных центров для детей с соответствующим нарушением развития. Не смотря на немалый возраст ребёнка, практически всё время была рядом с ним (Я: «Ну, смотрите, чайник он на огонь поставить может?», мама: «Может», я: «А бутерброд сделать себе сам?», мама: «Ну, обычно я сама ему намазываю хлеб маслом»), хотя и заметила, что Артём не демонстрирует клинически заметного отставания в соответствующих возрасту навыках самообслуживания, несмотря на то, что иногда нуждается в напоминаниях и советах в отношении самообслуживания с её стороны.

      Взаимоотношения с мужем довольно конфликтны, со временем он практически полностью  ушёл от участия в воспитании Артёма и полностью сконцентрировался на своей работе.

      Мама, к моему удивлению и на моё  счастье, оказалась действительно  сведущей на предмет диагноза своего ребёнка, от неё не последовала просьба  вылечить  Артёма и она адекватно  отнеслась к предложенной мной форме ведения Артёма в рамках психотерапевтического сопровождения.

      Первая  встреча была довольно необычной (на тот момент, Артёму было 14,5 лет). От меня требовалось пообщаться с Артёмом  и узнать, захочет ли он приходить  ко мне на занятия. Первое, что привлекло моё внимание, Артём смотрел мне в глаза неэмоциональным, как бы фиксированным, «вытаращившимся» взглядом, который вызывал у меня дискомфорт. У него был высокий рост, и его язык и речь привлекали внимание своими необычными характеристиками. Манера разговора Артёма была весьма педантичной, с наличием более формального и структурированного языка, чем того заслуживала ситуация, грамматически правильная. Тональность голоса была нарушенной, слишком сильная, сиплая, темп речи увеличенный. Слова часто произносил излишне ровно или чересчур эмоционально окрашено. Имело место и буквальность понимания моих ответных реплик. У Артёма наблюдалась специфическая «ковыляющая» осанка при ходьбе, и некоторая неуклюжесть в движениях.

      В течение нашей первой встречи я больше наблюдала, поддерживая разговор. Это была, можно сказать, попытка познакомиться двух разных по возрасту и восприятию мира людей. Артём рассказывал что-то про себя, что напоминало короткие, отрывистые сообщения, с кем живёт, как он ездил на море, какой у него дома живёт кот, я в свою очередь, пыталась говорить о себе. «Пыталась», не случайное слово, поскольку, мне нелегко было подстроиться под эту прерывистость, резкие перепады в темпе разговора и ощущение, что меня не всегда слышат. Самые яркие мои чувства той встречи, - растерянность, неловкость, раздражение, несмотря на большой интерес. В конце, я спросила: «Артём, хочешь прийти ко мне ещё?», на что он громко ответил: «Да, Кристина Александровна, я приду». Кстати, моё предложение общаться на «ты», настойчиво было отклонено, что также вызвало у меня чувство неловкости.

      Ведущее ощущение, не покидающее меня вплоть до сейчас, то усиливающееся, то ослабевающее, - ощущение собственной некоторой  отстранённости от Артёма. Как будто  я рядом и в то же самое время за тонким, но прочным слоем стекла от него. Первые встречи подобное ощущение вызывало неизменную растерянность и многочисленные попытки наладить более или менее длительный контакт. Здесь проснулось моё чувство собственной супергеройности, и меня не желала покидать мысль, что очень скоро я обязательно добьюсь своего. Вот такой претензионный старт я себе задала:) Нарциссы очень быстро подвяли после того, как я обратилась к библиотеке в поисках любой информации на предмет синдрома Аспергера. Нашла я, надо заметить, не мало, и сие самопросвящение довольно эффективно спустило меня с небес на землю и, кстати, уменьшило моё чувство раздражения в нашем с Артёмом контакте. Я перестала делать такую глупую вещь, как ожидать немедленных результатов, понимание, что я не явлюсь особой в жилах, которой течёт божья кровь, позволило мне расслабиться и дало возможность, просто, быть рядом с Артёмом, интересоваться, как устроен его мир и пытаться понять его, где-то, через мозг, где-то через чувства. Я бы, даже, сказала, что понимание через чувства стимулировало понимание через мозг.

      В наличии имелся незаурядный набор  особенностей устройства эмоциональной  сферы Артёма. Со временем более  зримыми стали значительные проблемы с адекватностью в поведении, особенно в отношении контроля настроения, гнева и страха. Частыми были случаи резкого крика с его стороны, бросаний телефонной трубки, когда я пыталась объяснить ему неожиданно возникшую необходимость переноса занятия. По началу, у меня подобное поведения Артёма вызывало удивление, затем злость, о чём я пыталась с ним говорить, но каждый раз при подобных попытках, я наталкивалась на уже знакомое ощущение за стеклом, порой, звуконепроницаемым. Подобные реакции могли отсутствовать, если я подготавливала его к переносу занятия заранее. Ещё одна важная особенность – педантизм, с которым он относился не только к нашим с ним занятиям, но и ко всей своей жизни и которая, судя по всему, являла собой хороший для Артёма способ упорядочить за частую малопонятный для него окружающий мир, со свойственными для него резкими изменениями. Из рассказов мамы Артёма, он всегда смотрел один и тот же сериал в одно и тоже время, и, если случались с этим сложности (выключили свет, срочно необходимо куда-либо ехать), он всегда бурно реагировал. Артём всегда приходил вовремя и уходил также, хотя со временем, он стал позволять себе небольшие погрешности, иногда стал соглашаться на моё предложение закончить на пять минут раньше. Данное предложение я делала в рамках моих попыток развить хоть небольшую гибкость в поведении и восприятии. Я также обнаружила у себя чувство удовольствия от подобной педантичной части в моей жизни, что не отменяло моих попыток, иногда пытаться привнести хоть малую долю непредвиденности в наш с ним своеобразный контакт. Например, мы могли, по инициативе Артёма, запланировать на предстоящее занятие рисование, а когда наступало время занятия, я могла предложить ему упражнение, не связанное с рисованием, после его бурной реакции он мог согласиться.

     Появился  материал, явно свидетельствовавший о существовании социальных трудностей, - узкие, но интенсивные интересы, эгоцентризм с не ярко выраженным отсутствием желания или способности взаимодействовать со сверстниками, так называемая «социальная слепота». В разное время, с моей стороны предпринимались попытки привлечь к нашим занятиям второго ребёнка, что неизменно провоцировало конфликтные ситуации между ними, в виду социальной негибкости и эгоцентризма, как, будто Артём не  имел естественной способности видеть и чувствовать подтекст социального взаимодействия. Он часто оказывался уязвимым во взаимодействиях со сверстниками. Не понимал юмора, быстро обижался, практически не выживал в конкурентных условиях, был как бы «слеп» по отношению к чужим жестам и оттенкам речи, поэтому замечал только то, что было сказано, причем в буквальном смысле, в результате чего, часто становился агрессивным, но вместе с тем и трогательно ранимым. Мне приходилось затрачивать немалое количество собственного ресурса, исходя из возникающего желания защитить, сгладить острые углы и при этом не сильно фрустрировать потребности другого ребёнка. К сожалению, детей с диагнозом спектра аутизма, которых можно было бы привлечь к занятиям и попытаться, например, собрать группу, на тот момент не имелось.

     Имела место и социальная наивность, проявляющаяся у Артёма посредством чрезмерной правдивости и смущения или злость после замечаний, сделанных со стороны малознакомых людей. Он, всегда очень откровенно рассказывая о своей семье и о себе, чем иногда вызывал у меня смущение.

     Нечувствительность  к чужим телесным границам. На одной  из сессий я предложила упражнение с элементами телесного контакта, где нужно было, соприкасаться друг с другом ладонями. Артём много смеялся и неловко прикасался к моим ладоням, когда стало необходимо надавливать на мои ладони, он использовал больше силы, чем того требовало упражнение, при этом, всё происходящее ему, видимо, очень нравилось, он веселился и, даже подпрыгивал. Когда же я попыталась остановить упражнение, мне пришлось приложить для этого немало усилий, Артём, как будто не слышал меня и продолжал давить на ладони, потом начал пытаться меня щекотать, не переставая смеяться. Остановился он через 5 минут, после того, как я чётко и серьёзно произнесла раз пять слово «Стоп!» Меня не мало напугала тогда эта спонтанность и недостаточный контроль со стороны Артёма, в результате чего, телесные упражнения пришлось на время отложить.

     Чрезвычайно низкая терпимость и мотивация Артёма к тому, что он воспринимает как  однообразные и непримечательные задачи. Иногда, в процессе терапии, Артём мог резко перестать участвовать в каком-либо упражнении, в такие моменты я испытывала растерянность, злость и, даже, обиду. Когда я ему говорила о своих чувствах, он, как правило, не понимал, что, вообще происходит, потом не понимал, почему я испытываю подобные чувства. В такие моменты я  поддерживала себя напоминанием о том, что мы с ним разговариваем как бы на разных языках. Ряд наших встреч был посвящён нахождению и определению чувств и эмоций через попытку рисования каждого из них. Выяснилось, что у Артёма большие сложности не только в определении, но и в ориентации в чувствах. Он не знал многих названий, не мог ответить на вопрос: «Что ты сейчас чувствуешь?», ему, как будто была необходима подсказка, даже, для ориентации внутри себя:

     Т: Ты сейчас злишься?

     К: Не знаю,…наверное, да!

Имелось явное наличие трудности выражения  собственного эмоционального состояния с помощью «языка тела», выражения лица и интонации в той степени, в которой на это способны большинство людей. Самые частые чувства, которые демонстрировал Артём, - это злость, раздражение, радость, гнев, обида и это именно те чувства, которые он мог диагностировать у других людей. Пример с чувством злости:

(в процессе  упражнения, в котором нужно было  схематично нарисовать членов своей семьи и себя включительно, и при помощи стрелочек указать обмен агрессией и любовью в семье)

     К: Папа может злиться на маму, на меня и на нашего кота, Рыжика. Мама –  на меня, а я –только на Рыжика.

      Т: А почему ты не можешь злиться на маму?

      К: Я боюсь, что она пожалуется папе. Если я буду проявлять открыто  злость на папу и на маму, они могут  меня бросить и уйти (голос становится тише).

      Т: А почему мама не может злиться  на папу?

      К: Потому, что он может её сильно обидеть. Меньше всего сил проявлять злость у меня.

     Самые большие трудности возникали  с тем, что бы заметить у себя оттенки  чувств и, соответственно у других людей, в частности у меня. Мне часто приходилось объяснять ему, что я чувствую и что послужило возникновению этих чувств у меня, в нашем с ним контакте. Это было не легко, поскольку в такие моменты он часто не понимал меня или мне казалось, что он меня, просто, не слушает. В течение подобного взаимодействия у меня часто возникало разочарование, грусть, усталость, иногда чувство безнадёжности, отвержения, а иногда радости, когда удавалось быть услышанной, не часто, но понятой. У меня самой, не самые лучшие отношения с чувством отвержения, я могу переживать его болезненно или отстраняться от него, поэтому, часто было не легко в ситуациях, воспринимаемых мной, как отвержение, продолжать говорить о своих чувствах прямо, избегая нечётких выражений, вроде «расстроен», когда эмоция более точно описывалась мной, у меня возникало больше шансов быть понятой. Я думаю, что, возможно, многие из тех чувств и эмоций, которые испытывала я, испытывал и он, но не всегда про это понимал или мог донести до меня, что делало меня ещё более наблюдательной к себе и к нему иногда, через себя.

      Что касается защитных механизмов, используемых Артёмом, это были в основном примитивные защиты, обнаруживающее наличие в себе двух качеств, связанных с довербальной стадией развития: недостаточная связь с принципом реальности и недостаточный учёт отдаленности и константности объектов, находящихся вне собственного «Я», - примитивная изоляция, отрицание, всемогущий контроль, примитивная идеализация (обесценивание), проекция, дифлексия.

      Наиболее  продуктивным и богатым на информацию методом в работе с Артёмом, оказался - проективный.  Артём с удовольствием рисовал и рассказывал про свои рисунки. Он мог нарисовать что-либо по моей просьбе, а мог рисовать то, что хотел сам. А сам он всегда хотел рисовать города.

      Где-то с пятой встречи появился первый город!

      Я предложила ему нарисовать место, в котором бы ему хотелось жить, где было бы всё, как того хотел бы только он, и он начал рисовать город…так началось наша долгая дорога сквозь города.

      В первом городе меня не было, как, наверное, и в жизни Артёма меня было не много. Я, можно сказать, была гостем, свидетелем, которому было позволено находиться рядом и проявлять интерес. Артём не позволял мне участвовать в данном процессе на равных правах. Он не разрешал мне нарисовать в его городе что-либо от себя, я могла только наблюдать «через стекло». Для меня это было необычайно интересно, у меня не возникало особого желания вмешиваться, как будто я пришла в чужой мир и мне нужно осмотреться, узнать, что и как здесь устроено, почувствовать нравится ли мне вообще это место.

     Первое, что нарисовал Артём, был его двухэтажный дом, две большие собаки, охраняющие его жилище и компьютер. У меня вызвал интерес тот факт, что в доме Артём жил один. У меня было предположение, что близких ему людей в городе не будет, поскольку, он уже не раз в сессиях проявлял себя с несколько аутической стороны:

     Т: А родители? У тебя в твоём городе будут родители?

     К: Нет! Ну, они есть, только живут очень  далеко от сюда

     Т: А, как так получилось, что ты здесь, а они далеко?

     К: Как-то так получилось. Они давно  уехали.

     Т: Ты по ним скучаешь?

     К: Нет. Я иногда к ним езжу, но не часто.

     Т: А друзья? У тебя здесь будут  друзья?

     К: Нет, здесь друзей не будет.

     Т: А вообще, у тебя будут друзья?

     К: Да, человек пять, только жить они  будут далеко. Я буду иногда общаться с ними по интернету. 

     Со  временем появились и другие дома, но в них не жили люди, все они носили чисто функциональный характер, - гараж, супермаркет, служба технического осмотра, больница, аэропорт, милиция. Вообще, город Артёма, был пропитан функциональностью, магическим мышлением и всемогущим контролем.

     Все строения в городе были предназначены  под его конкретные потребности: гараж – для его машины, супермаркет – для обеспечения себя едой и прочими товарами, необходимыми для жизни, сто – для обслуживания его транспортного средства, больница – для контроля и подержания здоровья, аэропорт – для преодоления дальних расстояний, милиция – для охраны границ его города. В городе никто не жил постоянно, кроме Артёма. Присутствие людей также носило сугубо функциональный характер, их было крайне мало, и работали они в сферах, необходимых для поддержания процесса комфортной жизнедеятельности единственного жителя города. Жили они в других городах, а в город Артёма приезжали исключительно на работу. Мои попытки очеловечить их не возымели никакого действия, как сказал Артём: «Не имеет значения, как их зовут, где они живут и какие они люди. Они, просто, работают». От подобного ответа на меня повеяло холодом, я, вдруг, почувствовала себя таким же статистом, призванным выполнять сугубо определённую роль, как будто, я статист чёрно-белого, немого фильма. От такой картинки, нарисованной моим воображением, стало страшновато и где-то, даже, жутковато от ощущения собственного весьма ограниченного присутствия, затем появилось чувство протеста. В конце этой сессии, я пыталась позаботиться, о себе, восстановив собственную самоидентичность, и в то же время прояснить свою фантазию, расспрашивая Артёма:

     Т: Артём, а кто я для тебя? (с тревогой)

     К: Вы – психолог (громким голосом, брови приподнимаются вверх в удивлении).

     Пауза с моей стороны, я в растерянности.

     Т: Как ты думаешь, какой я человек?

     К: Не знаю (всё также растерянно, едва уловимое искривление в недовольстве губ).

     Т: Ну, как ты думаешь, я злая? (тихим  голосом, с надеждой)

     К: Думаю, что нет (голос становится тише, на лице появляется улыбка).

     Т: Значит, добрая? (более громким голосом)

     К: Наверное.

     Т: Тебе нравится ко мне приходить? (тревога  отступает)

     К: Да! Я завтра ещё приду! (громким  голосом, уверенно, улыбка на лице)

     Я думаю, что подобное «обфункционирование» всего вокруг себя имело два момента. Первый, - это был хороший способ для Артёма, делать окружающий мир более понятным для себя, и, соответственно, более контролируемым. Поскольку эмоциональная часть личности Артёма и окружающих его людей была для него в большинстве своём непонятной, ориентироваться помогало присвоение или определение функции у того или иного человека, по примеру мира предметов. Второй момент, - эгоцентризм, в большой степени, присущий Артёму, при котором он был сосредоточен на своих потребностях и интересах и слабо мог быть способным принять иную точку зрения, даже, если его собственная, была явно неадекватна. 

       Отдельной темой была необходимость охраны границ города, как яркое проявление всемогущего контроля. Для этой цели в городе Артёма имелся целый отряд милиционеров. Имелись пропуска, по которым люди могли попасть в город, или покинуть его. Никто не мог проникнуть в город без пропуска, чего, в общем-то, ни разу и не случалось за время существования города. Пропуска выдавал только Артём, милиционеры также подчинялись только ему, «Ничего в этом городе не может произойти без моего ведома» сказал на одной из сессий Артём, что вызвало у меня чувство протеста и сиблинговое желание поспорить. Однако, любые, предложенные мной вероятные повороты сюжета жизни города, не возымели на уверенность Артёма никакого действия. Он отвергал все мои «а если», достаточно логично обосновывая их, злясь, или прибегая к дифлексии, резко замолкая, углубляясь в рисование и не реагируя на мои вопросы ещё какое-то время. Точно так же ревностно он охранял границы своей личности и в жизни, отстаивая своё право смотреть определённый сериал в одно и то же время, и в принципе, педантичное следование установленным самим собой ритуалам. 

     Свой  город Артём мог рисовать, как мне казалось, бесконечно долго, добавляя в рисунок всё больше новых деталей, иногда совсем не понятных, если ориентироваться исключительно на визуальное восприятие. Ему и с самим собой было достаточно интересно, что, порой вызывало у меня вопрос относительно моей роли в наших с ним клиент-терапевтических отношениях. Хотя, при всём этом, он исправно приходил на сессии, расстраивался, когда они отменялись или переносились, просил маму позвонить мне и узнать, как у меня дела, с нетерпением ждал очередной госпитализации, что бы иметь возможность продолжать нашу терапию, со временем, постепенно, начал называть меня Кристина, без употребления моего отчества и, даже, иногда, мог обратиться ко мне на «ты». Для меня всё выше перечисленное являлось подтверждением значимости для Артёма наших отношений в рамках терапии, подтверждением наличия странного, порой трудного, не всегда понятного, возможно, очень медленного, но, всё таки, двустороннего движения навстречу к друг другу. 

     В пользу двустороннего движения, описанного выше, говорил  и тот факт, что пройдя через несколько очередных, мало, чем отличавшихся друг от друга, городов в течение 1,5 лет, наконец-то, на прошлой своей госпитализации, Артём создал город, в котором, к моему удивлению и моей радости, нашлось место и для меня. Правда, не без определённого, но важного нюанса, сильного ограничения моего, магического мышления и всемогущего контроля:) А началось всё с того, что Артём на очередной сессии, вдруг сказал:

     К: Я поеду в Москву и возьму с собой Вас. Мы будем работать в отеле. Я буду работать директором отеля, а ты – разносчиком ключей. Я буду платить тебе зарплату.

     Т: А, где я буду жить?

     К: Вы будете жить со мной в одном доме, в тридцати минутах ходьбы от отеля.

Естественно, я попыталась разузнать, насколько сильно меня ограничили в свободе действий.

      Т: А, если я не захочу жить с тобой в одном доме? Ну, может, я хочу жить одна?

      К: Нет! Жить мы будем в одном доме! Ключи от дома будут у меня! (брови сдвинуты на переносице)

      Т: Не, ну, подожди, я чё, не могу жить отдельно? (на самом деле, здесь мне было, просто, смешно от того факта, что мне позволили появиться в городе, но при этом, максимально инвадилизировали:) Возможно, смехом было замаскировано собственное бессилие).

      К: Я Вас уже нарисовал (повышая голос), вот, смотрите (протягивает мне рисунок, на котором, помимо отеля, действительно, появились две человеческие фигурки, меня и, судя по всему, его.

      В данной ситуации пришлось смириться, довольствуясь  тем не малым, что меня всё-таки впустили в свой мир. И было много радости, потому, что для меня, данный поворот событий был свидетельством не малого продвижения в работе.

      К: Жить мы будем в разных комнатах (продолжал увлечённо Артём), а  общаться будем через переписку  по интернету. В живую мы общаться, пока, не будем!

      У меня удивление и опять это  дурацкое веселье:

      Т: Это ещё почему, по интернету? (смеюсь)

      К: Потому, что так надо, для начала (абсолютно серьёзным голосом  и выражением лица).

      Т: А потом, мы сможем общаться в живую?

      К: Наверное, да. Так будет лучше! (улыбается) 

      Были  и характерные моменты уже  имевшие место, в истории прошлых  городов, такие, как всемогущий контроль, магическое мышление, эгоцентризм. Родители Артёма остались жить в Горловке, изредка, они могли приехать в Москву, но только проездом, в городе проживало всего 15 человек, включая нас с Артёмом, все эти люди были обслуживающим персоналом, опять же, были строго охраняемые границы, пропускной режим, и, соответственно, Артём был самым главным человеком в городе. У него не было заместителей на работе и, вообще, отношения Артёма со всеми остальными и со мной в частности, были довольно сильно вертикальными, - Артём, у которого вся власть и все остальные, так сказать, функции. Вот только, моё положение немного отличалось, я не чувствовала себя абсолютной функцией и, в принципе, могла взаимодействовать с Артёмом, лоббируя свои потребности, правда, в небольших количествах и, тем не менее, на мой взгляд, оставляя иногда меня по-прежнему преимущественно «за стеклом», Артём, всё же брал в расчёт моё существование:

      К: Я пришёл домой.

     Т: А я возвращаюсь домой после  прогулки. Вижу тебя и говорю тебе «привет»!

     К: Я, молча, разворачиваюсь и ухожу в свою комнату.

     Т: А я обижаюсь на тебя и ухожу к себе, громко хлопнув дверью СВОЕЙ комнаты! (испытываю удивление, чувствую обиду и возмущение)

     15-ти  секундная пауза, в течение  которой, Артём смотрит на меня  с удивлением и недовольством

     К: Я пишу Вам письмо по интернету  и прошу Вас не обижаться.

     Т: Предлагаю тебе в ответном письме выпить вместе чаю на моей половине дома (возмущение уходит, появляется тепло).

     К: Я согласен.

     Далее мы разговариваем о работе Артёма и о том, как у него прошёл день.

     Т: Всё, не хочу больше про работу, мы и  так, дома всё время говорим про  работу. Мне от этого грустно.

     К: Я встаю и ухожу к себе писать отчёт, который мне нужен на завтра.

     Классический  для Артёма способ прерывания контакта посредством примитивной изоляции. Он часто реагировал подобным образом, когда сталкивался с моими эмоциями. Правда, обнадёживающим был тот факт, что, если в начале нашей терапии он вёл так себя практически постоянно, то впоследствии, как показывает вышеприведённый пример диалога, он стал немного более устойчивым в контакте. 

     Важным  было и то, что Артём разрешил мне нарисовать в его городе небольшой лес, парк с фонтаном и лавочками. Новым было и то, что он, как мне показалось, начал пытаться обо мне заботиться:

      Т: Артём, а давай мы иногда будем  гулять в этом парке. Сейчас же осень, красиво.

      К: Хорошо, это можно. Но не долго. У  меня, ведь работа.

      Т: Ладно, тогда я пошла, гулять в  парк, а ты присоединяйся.

      К: Ты гуляешь и вдруг, видишь, как кто-то пролетел у тебя над головой.

      Т: Кто пролетел? (настороженно)

      К: Человек паук! (громким голосом, улыбаясь)

      Т: Это ты был?

      К: Да (в глаза не смотрит, улыбается), если Кристине будет грозить опасность, у неё в кармане есть специальный сигнал, она…

      Т: Подожди, кто такая она? Если ты обо  мне говоришь, то меня зовут Кристина. Забыл? (чувствую тепло и неловкость)

      К: Хорошо. Так вот, Вы используете этот сигнал, я прилечу и буду Вас защищать (громко, но в глаза по-прежнему не смотрит), а Вы будете сидеть в укрытии, что бы, ни мешать мне, сражаться (очень быстро смотрит на меня, после чего, продолжает увлечённо рисовать).

      Это был, пожалуй, первый раз, когда я испытала сильное чувство тепла к Артёму, до этого, как мне казалось, он ни разу не пытался так явно обо мне позаботиться, к тому же, подобное проявление близости от него для меня было совершенно неожиданным, поэтому, мне было ещё и неловко и, как-то трогательно. Я потом, наверное, минут 5 улыбалась. 

      Другой  новой фигурой в нашем контакте были враги. Артём сообщил, что их двадцать человек, и они хотят причинить вред нам обоим, при этом, чётко и громко добавил: «Я обязательно их всех победю!» На основании чего, я предположила, что представления о мире у Артёма стали расширяться, он допустил туда не только меня, но и чужих людей, имеющих хотя бы одну личностную характеристику, - злодейские намерения. Более того, Артём начал делать что-то не только для себя, как это бывало раньше, в других городах, но и для другого человека, для меня. Я посчитала это большим продвижением в нашей работе. 

      Так же, новым было и то, что город  начал сотрудничать с другими  городами, по части экспорта, импорта. Это был важный момент появления процесса обмена и взаимодействия, когда всё, необходимое для жизни в городе, не просто появляется из ниоткуда, а когда для этого нужно сотрудничать, вести переговоры, договариваться. 

      Под конец данной госпитализации, Артём  допустил мысль, что возможно, в будущем, мы с ним будем жить в разных городах и работать на разных работах. Меня очень порадовало такое, возможное увеличение моей свободы. 

      Вот такая вот, долгая дорога сквозь нарисованные города. Она длится уже два года и имеет место быть прямо сейчас, завтра у нас очередная сессия с Артёмом. Мне кажется, я достаточно понимаю и принимаю тот факт, что Артём никогда кардинально не изменится, он, просто, другой, сильно отличающийся от большинства людей, достаточно сильно отличающийся от меня. Я могу пытаться помочь ему в процессе социальной адаптации, в процессе, может быть, большего понимания того, что происходит с ним внутри него, через взаимодействие со мной, с моим внутренним миром, пытаться и надеяться, что всё это облегчит ему жизнь в мире людей без Синдрома с такой красивой фамилией, Аспергера.

     А ещё, работа с Артёмом многое мне  дала и даёт. Моё проживание нашей с ним терапии, пожалуй, самый яркий пример того, что терапевт, при всех своих интервенциях, остаётся, просто, или не просто, но СВИДЕТЕЛЕМ! И спасибо этому мальчику, что он позволил мне им быть в его жизни.